Я там был убит. Всерьёз, насмерть. Мне не понравилось. Я очнулся, встал в полный рост. Убил их всех. Перекурил и дальше стал жить. У меня тогда борода была рыжая. Теперь седая.

Прекрасное, мирное утро. День предполагается насышенным, планов громадьё.

У меня был товарищ, видимо был — сказали — он сторчался в Нью-Йорке. Антоша Маркелов. Я помню его стихи — «выдерну жало и кровь как собака слизну, мне показалось слизнул я слезу»
— это не Тоша, это Хоббит. Не осталось его изображений, только в голове и снах.


Я тогда вырыл яму, полтора метра. Для геологов. Картировали почвы. И вдруг вспомнил — У Борьки днюха. 26 июля. Набрал — поздравил. Сказал подарок приготовил — яму в лесу. Он ржал. Говорил — только мне почвы песчаные требуются, чтобы тушка дольше пролежала. Он, Борис Евгеньевич, хороший. Одно слово — БЕС.


Странно прозвучит — за что нам это выраженье глаз, мы ведь с Борькой иного в детстве дачном планировали. Не мечтали, чуйка тогда уже была. Сложилось как сложилось.
Зеркала в доме есть, отучил себя боятся глядеть себе в глаза — там такое показывают. Были бы мозги — сошёл бы с ума. Орать во сне перестал. Мирный.

Погода и близкие-искренние радуют. Досадно — их становится обвально меньше в прямом доступе. Естественная убыль населения.

***
Заканчиваются времена внешней смуты. Действительность снова принимает пристойность и упорядоченность.
Пришло жесткое время переклички оставшихся.
Поле брани расширилось и растворилось в действительность, перетекая в электронные потоки.

Мы шли не с открытым забралом — доспехи берсерка были нашей защитой.
Полотняная броня истлела и отвалилась, вместе с кожей.
Кровавое месиво постепенно затягивается свежей пленкой, армированной остатками истлевшего полотняного рубища.

Должна опять зарасти эта рана в большую часть поверхности души.
Главное — не делать резких движений — пленка рвется и все заново.
Каждый уход искреннего — потрясает, и опять рвутся доспехи.

Телефон с выдернутой чекой за пазухой пульсирует поминальной полифонией, но что поделаешь — не более двух тактов мы вправе боятся дурных вестей.
Слушаю — работаем.
Мы живем за миллиард лет до конца света и это плющит нас: работаем.